Язык, которым измеряют людей

Попробуем тест

Публичный человек защищает национальную культуру, но при этом говорит о сексуальных меньшинствах как о людях, которых нужно лечить. Ставит под сомнение украинскую идентичность военных, сражающихся против России, потому что они говорят по-русски. Кого вы представили?

Речь об Ирине Фарион — украинском языковеде, профессоре и бывшем народном депутате. Человеке, который много лет популяризировал украинский язык. Именно поэтому разговор неудобный: заслуги реальны, а унизительные высказывания от этого не исчезают.

Это авторская оценка её публичной риторики. Вопрос не в том, нужен ли Украине сильный украинский язык. Нужен. Вопрос в другом: в какой момент защита языка становится способом сортировать людей?

Между щитом и дубинкой

Русификация — не выдумка. Имперская и советская политика, вытеснение украинского из престижных сфер, неравный доступ к образованию и культурному продукту оставили долгий след. Языковая среда не возникает из ничего, а семейные привычки не меняются нажатием кнопки.

Однако объяснить историю языкового вытеснения — одно. Объявить носителей его последствий неполноценными — совсем другое действие. В первом случае мы исследуем механизм. Во втором наклеиваем ярлык на людей.

Миллионы биографий или одно оскорбительное название? Ярлык экономит время. Не нужно спрашивать, где человек родился, на каком языке говорили родители, в какую школу он ходил. Филологическая IKEA: человек сложный, коробка стандартная.

Защищают того, на кого нападают. Помогают, прикрывают, создают возможности. Если для защиты вдруг требуется унижение, стоит проверить, не потерялось ли где-нибудь между щитом и дубинкой значение глагола.

Военный, который не сдал языковой экзамен

В ноябре 2023 года в интервью Янине Соколовой Фарион, отвечая о русскоязычных военных, в том числе бойцах «Азова», сказала: «Я не могу назвать их украинцами» (перевод с украинского). Эта фраза стала предметом публичного конфликта.

Перед нами человек, который рискует жизнью в борьбе против российской армии. Но его поступка будто бы недостаточно: экзамен на украинство всё равно не сдан. Язык из части идентичности превращается в таможню идентичности.

Документы. Акцент. Словарный запас. Ага, у вас тут «шо». Извините, Родина сегодня не работает.

Знать государственный язык и расширять его использование важно. Но отрицать принадлежность человека к сообществу из-за языка повседневного общения — это уже суждение о его человеческой и гражданской ценности. И здесь система классификации начинает пожирать реальность.

Ответственность агрессора не переезжает к его жертвам

Российская власть использовала тезис о «защите русскоязычных» для оправдания агрессии. Из этого не следует, что русскоязычные украинцы являются авторами войны. Оправдание, которое придумывает агрессор, не становится доказательством вины тех, кем он прикрывается.

Если бы грабитель объяснил ограбление банка заботой о кассирше, кассирша не стала бы от этого соорганизатором. Вроде бы очевидно. Но в большой политической обиде логика часто выходит покурить.

Для читателей из пострадавших городов эта разница особенно важна. В каждом городе жили люди с разными взглядами, дети, активисты, те, кто голосовал и кто не голосовал. Российская бомба не проверяет бюллетень перед падением.

Ответственность конкретного коллаборанта устанавливают по действиям и доказательствам. Ответственность за язык, происхождение или адрес рождения — это коллективный штамп. Удобный. Быстрый. Опасный.

Имя принадлежит ребёнку

В известном эпизоде 2010 года в детском саду Фарион объясняла детям, какие формы их имён считает правильными. Символом этого разговора стало высказывание о том, что форма имени Маша якобы «не наша».

Можно знакомить детей с украинской традицией именования. Можно объяснять языковые различия. Но между объяснением и отказом ребёнку в праве быть «нашим» проходит граница, которую педагогика должна бы видеть без лупы.

Имя принадлежит человеку. Не кафедре. Не партии. Не государственному комитету по правильности детства. Если дошкольник превращается в объект идеологической проверки, проблема уже не в ребёнке.

Суржик приходит с биографией

Я люблю суржик как живой след человеческой биографии. Не как замену литературной норме в официальном документе и не как повод отказаться от учёбы. А как свидетельство того, что язык живёт не только на кафедре.

Он приходит из кухни, с завода, с огорода, из маршрутки, из армии. Из детства. В словах остаются голоса родителей и соседей, местные привычки, последствия неравной языковой политики. Не каждое отклонение от нормы — суржик: диалект, акцент и смешанную речь тоже не стоит складывать в одну коробку.

Научить литературному украинскому — хорошая цель. Дать понять, что до завершения обучения человек имеет меньшую ценность, — плохой метод. Учитель исправляет ошибку. Презрение исправляет самого человека, словно он и есть ошибка.

При этом в апрельском интервью 2023 года Фарион говорила и о помощи тем, кто переходит на украинский, и возражала против публичного исправления ошибок. Это различие между её высказываниями тоже нужно видеть: публичная риторика не была полностью однородной.

Тот, кто сегодня говорит «я стараюсь розмовляти українською, но пока не все получається» — то есть пытается говорить по-украински, хотя пока не всё получается, — может стать его будущим уверенным носителем. Мы можем выиграть этот разговор одной фразой: «Говори. Всё хорошо. Продолжай».

Заслуги не нужно вычёркивать

Фарион преподавала во Львовской политехнике, исследовала украинский язык, создавала просветительские проекты. Для части общества она была символом сопротивления русификации. Этот вклад не исчезает из-за нашего несогласия с её словами.

Переписывать биографию под собственную симпатию — значит повторять метод, который мы критикуем. Хорошая научная работа не отменяет унизительной фразы. Унизительная фраза не отменяет хорошей научной работы.

Положим рядом заслуги и оскорбительную риторику. Ничего не будем убирать. Тогда увидим человека — противоречивого, сложного, открытого для анализа. Культу нужна икона. Дискуссии нужна полная картина.

Политические враги могут пользоваться одним словарём

В 2013 году Фарион говорила о гомосексуальных людях: «Лечить их нужно» (перевод с украинского). Это её высказывание, а не медицинское заключение и не позиция этой колонки. Сексуальная ориентация сама по себе не делает человека больным.

Когда группу называют патологией, а себя — здоровым обществом, спор меняет природу. Человека уже не слушают: его якобы нужно исправить или удалить из пространства нормы.

Подобная патологизация меньшинств присутствует и в российской государственной риторике «традиционных ценностей». Совпадение приёма не означает тождества политиков, их целей или ответственности. Оно показывает другое: можно противостоять российскому империализму и одновременно в отдельном вопросе пользоваться похожим словарём исключения.

Механизм прост: создаётся образ единой нормы; группу объявляют отклонением; отклонение получает презрительное название; конкретная биография становится ненужной. Именно этот механизм я критикую.

Сравнивать приёмы — не значит приравнивать режимы

Слова «фашизм» и «нацизм» не должны быть универсальными названиями всего, что нам отвратительно. Исторический фашизм — конкретная авторитарная, ультранационалистическая политическая традиция. Нацизм связан с расовой доктриной, государственным террором и геноцидом.

Самих приведённых высказываний недостаточно, чтобы безоговорочно классифицировать Фарион как фашистку или нацистку. Такое равенство было бы подменой анализа.

Зато можно исследовать приёмы: деление на «настоящих» и «ненастоящих» членов нации, патологизацию групп, коллективную вину. Сравнение этих приёмов требует объяснения различий в контексте и масштабе. Иначе борьба с ярлыками заканчивается производством нового ярлыка.

Критика — не судебный приговор

Не каждое оскорбление юридически является языком ненависти, и не каждое грубое высказывание составляет преступление. Рекомендация Совета Европы CM/Rec(2022)16 охватывает, в частности, высказывания, которые подстрекают к ненависти или дискриминации либо унижают людей по определённым признакам. Она различает уровни тяжести и соответствующие меры реагирования.

В ноябре 2023 года СБУ сообщила об открытии уголовного производства по поводу высказываний и публикаций Фарион и назначении экспертиз. Сам факт расследования не является обвинительным приговором.

Также нужно упомянуть факт, неудобный для односторонней критики: 29 мая 2024 года Львовский апелляционный суд отменил приказы о её увольнении и восстановил её в должности. Решение по трудовому спору не делает каждое высказывание приемлемым, но его нельзя скрывать.

Пуля — не аргумент

19 июля 2024 года Ирина Фарион умерла после вооружённого нападения во Львове. 1 октября 2026 года суд первой инстанции признал Вячеслава Зинченко виновным в её убийстве и назначил пожизненное лишение свободы. В сообщении судебной власти от 2 октября указан мотив национальной нетерпимости и объяснено, что приговор вступает в законную силу после окончания срока обжалования, если апелляция не подана. Здесь приведено состояние по этому сообщению, без утверждения об окончательности приговора.

Никакая критика риторики Фарион не оправдывает её убийства. Можно возражать публично, жёстко, по пунктам. Можно разбирать каждое слово. Но человек не теряет права на жизнь из-за политической позиции или оскорбительного высказывания.

Убийство не оправдывается цитатой. Иначе борьба с ненавистью становится её самым буквальным проявлением.

Украинский должен быть дверью

Я хочу сильного украинского языка — в образовании, кино, науке, магазинах, на заводах, в армии. Без необходимости каждый раз извиняться за его существование. Именно поэтому я не хочу, чтобы он ассоциировался с человеком, который стоит над тобой с линейкой и измеряет, насколько правильно ты украинец.

Бесплатные курсы, сильные учителя, книги, кино, доступная украиноязычная среда и терпение к ошибкам — вот инструменты, которые дают человеку возможность изменить языковую привычку. Поддержка не отменяет требований. Она помогает им стать достижимыми.

Для переселенца язык может быть частью сложного возвращения к себе. Для ребёнка — опытом первого доверия. Для военного — одним из многих измерений жизни, которую он ежедневно подвергает опасности. Ни одну из этих биографий не вместить в короткое «наш — не наш».

Любовь к украинскому не даёт права унижать человека, который пока говорит иначе. Национальное достоинство — не справка о чужой неполноценности. А язык — не анализ крови на украинство.

Как только мы начинаем измерять языком не слова, а ценность человека, филология заканчивается. Начинается нечто другое.

Обложка — концептуальная ИИ-иллюстрация, не документальное фото. Инфографика — редакционная схема аргумента, не статистические данные. Цитаты в переводах переданы на соответствующем языке.